|
Надо сказать, что требование борьбы на два фронта в философии распространилось и на психологию. Вот передо мной журнал Психология за 1931-й год. Ленинградский психолог Б.Г. Ананьев, некогда горячий сторонник рефлексологии В.М. Бехтерева, выступает с ее разоблачением и заявляет, что советскую психологию следует выводить из истории большевизма и работ Сталина, образующих единственно верный критерий по отношению к истории психологической науки. Школу Выготского он заклеймил как ведущую к идеалистической ревизии исторического материализма и его конкретизации в психологии. В психологии, по его мнению, не должно быть никаких школ, кроме школы Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина. Повторюсь, что это было в 1931 г. А ведь в 20-х годах у нас существовало множество школ и было то, что мы сегодня называем модным термином плюрализм.
Имелся широкий спектр различных подходов, точек зрения, концепций — корниловская реактология, павловское направление, бехтеревская школа, школа Басова, культурно-историческая школа Выготского, биопсихология Вагнера, психотехника (Шпильрейн и др.), самостоятельное направление, представленное Блонским, программы Боровского, Рейснера и др. Сторонники всех этих подходов, направлений, школ довольно корректно относились друг к другу.
Тогда же произошел один инцидент, о котором я недавно узнал. В 1931 г. вышла книга А.Н. Леонтьева Развитие психики. Она была последней в ряду тех исследований, которые велись в духе культурно-исторической концепции. Предисловие к ней написал Л.С. Выготский. Кратко изложив основные идеи своей концепции, он говорил, что время плакальщиков в психологии прошло, что впереди у этой науки блестящее будущее: он, конечно, еще на знал об участи, которая вскоре постигнет его труды. Когда книга была напечатана, разгорелась та самая борьба на два фронта, о которой я говорил. И не знаю, по чьей инициативе, издателей ли, испугавшихся ли Леонтьева и Выготского или по какой-то иной причине,— в книгу было вложено второе предисловие за подписью Леонтьева и Выготского.
В нем они в духе тех лет каялись в своих ошибках как механистического, так и идеалистического порядка... — Существовала ли в тот период какая-либо оппозиция этим установкам на подавление свободомыслия, без которого невозможно развитие науки? — Открыто выступать против официальных установок и догм, ставить их под сомнение никто не отважился. Царил глобальный страх, и преподаватели стремились превозносить мудрость Сталина, что, как уже сказано, их не спасло. Повсюду искали замаскированных врагов, даже когда речь шла о далеких от политики вопросах.
Помню, как профессор истории философии Ширвиндт высказал на одной лекции мнение о том, что Спиноза не столько материалист, сколько психофизический параллелист, после чего в стенгазете был изобличен как враг марксизма, а затем исчез. Заведующий аспирантурой Н.И. Родный в своем докладе о 20-летии Октября не упомянул Сталина, и этого было достаточно, чтобы он оказался в ГУЛАГе.
Между тем ученики И.П. Павлова мне рассказывали, что великий ученый начинал каждую лекцию с критики режима террора и насилия. Теперь нам известно, что он был не только великим ученым, но и великим гражданином. Он был единственным из ученых, кто в те времена, в 30-е годы, обращался в правительство с разоблачением всей системы подавления человека, всей системы несвободы, культивирующей рабство духа, запрет на мышление. Я могу прямо отрывки прочитать, которые выбрал из его писем, опубликованных с моими комментариями В. О. Самойловым и Ю.А. Виноградовым. Вот одно из них — оно было отправлено Иваном Петровичем Павловым через три недели после убийства СМ. Кирова: В СОВЕТ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР Революция застала меня почти в 70 лет.
А в меня засело как-то твердое убеждение, что срок дельной человеческой жизни именно 70 лет. И поэтому я смело и открыто критиковал революцию. Я говорил себе: черт с ними, пусть расстреляют. Все равно жизнь кончена, а я сделаю то, что требовало от меня мое достоинство… Теперь дело показало, что я неверно судил о моей работоспособности. И сейчас, хотя раньше часто о выезде из отечества подумывал и даже иногда заявлял я решительно не могу расстаться с родиной и прервать здешнюю работу которую считаю очень важной, способной не только хорошо послужить репутации русской науки, но и толкнуть вперед человеческую мысль вообще. Но мне тяжело, по временам очень тяжело жить здесь - и это есть причина моего письма в Совет.
|
