|
Для тех, кто пришел в психологию, интересуясь преимущественно философскими, теоретическими, историческими проблемами, в этой науке работать, конечно, непросто, потому что все-таки, я считаю, не может быть серьезного психологического знания без естественнонаучной основы. У меня не очень прочной была эта основа, хотя мне и удалось кое-что почерпнуть в этом плане, когда, став аспирантом, я был приглашен известным зоопсихологом Рогинским Григорием Соломоновичем работать36 сотрудником в Институт мозга им. В.М. Бехтерева. Директором института был Виктор Петрович Осипов — известный психиатр, лечивший В.И. Ленина, восстанавливавший у него речь и потом написавший книжку о болезни Владимира Ильича.
Правда, его сейчас критикуют, говорят о том, что он неадекватно представил некоторые факты, стараясь как бы преуменьшить действительное состояние интеллекта больного Ленина, которое было гораздо хуже, чем обычно представляли. Виктор Петрович принял меня радушно, дружески беседовал, изредка рассказывал о Ленине.
В институте я имел возможность общаться со многими учеными. Среди прочего в мои обязанности входило знакомство с институтом посещавших его изредка гостей, школьных экскурсий. Я бывал в различных лабораториях, в частности в лаборатории физиологии условных рефлексов, которой заведовал Э.А. Асратян.
Он, правда, неприглядно выглядел впоследствии на созванной по указанию Сталина павловской сессии — рвался тогда к лидерским ролям в науке, его выступление там против Л.А. Орбели было одним из самых отвратительных. За это он получил после сессии вновь открытый Институт высшей нервной деятельности, ныне существующий. Впрочем, не лучшим образом повел себя тогда и другой известный физиолог П.К. Анохин, который занялся критикой так называемых ан-типавловцев, к которым был отнесен самый близкий и любимый ученик Павлова Л.А. Орбели, много сделавший не только для физиологии, но и для психологии.
В то время Асратян, разрушая определенные участки мозга у собак, изучал, как в результате изменяется их рефлекторная деятельность. Он мне запомнился также потому, что был оппонентом по первой у нас диссертации, посвященной психологическим взглядам И.М. Сеченова. Ее выполнила под руководством Рубинштейна СЕ. Драпкина. Конечно, в то время я ведать не ведал, что когда-нибудь стану изучать Сеченова и отдам этому много лет жизни.
В Институте мозга имелся музей эволюции мозга и психики. Он был создан двумя замечательными русскими учеными, один из которых Владимир Александрович Вагнер, недооцененный у нас, являлся выдающимся зоопсихологом, известным оппонентом И.П. Павлова, исследователем с чрезвычайно широкой не только биологической, но и философской эрудицией.
Его дискуссии с Павловым базировались на серьезной экспериментально-биологической основе, а не были словесными, схоластическими, какими потом стали дискуссии по поводу учения Павлова. Другим создателем музея был изредка навещавший его Тон-ков Владимир Николаевич — высокий стройный старик в военной форме с двумя ромбами, по-нынешнему генерал-лейтенант, профессор Военно-медицинской академии, известный анатом, по учебникам которого училось целое поколение. Сам облик этих людей, их удивительная интеллигентность и демократичность не могли не восхищать, особенно в сравнении с тем, что происходило в то время в Ленинграде.
Это были последние из могикан могучего культурного слоя, созданного русской интеллигенцией дореволюционного периода, слоя, истребление которого — одно из самых тяжких преступлений сталинщины. Помимо всего прочего, мне поручили разбирать архив Бехтерева Владимира Михайловича. И целыми днями, с утра до вечера, я читал письма к нему психически больных. Кроме того, там был под моей опекой пантеон мозга, где в банках хранился мозг выдающихся людей — Менделеева, Марра, Бехтерева, Ольденбурга...
|
